Блог Артёма Краснова
Пятница, 28.07.2017, 15:52

Приветствую Вас Гость

Авторский

...
KIA_feb_240x400_kras
Поиск по сайту
Форма входа

Форум
Ранее в блоге
Ранее в блоге
Ранее в блоге
Главная » 2016 » Декабрь » 28 » Долгожитель (рассказ)
09:47
Долгожитель (рассказ)

Этот рассказ написан по мотивам споров, которые мы частенько ведем с Андреем Винниковым во время тест-драйвов, касающихся прелестей долгожительства. В рассказе - мое видение ситуации, у Андрея, пожалуй, взгляд противоположный.

Долгожитель

Мне девяносто восемь лет. Девяносто восемь… Почти век на Земле. На Земле, которая начинает уставать от моего присутствия, и все безжалостней терзает меня в своих жерновах. Трение с внешним миром таково, что хочется меньше двигаться. Сны уже мало отличаются от яви.  

Упавший с ночного столика флакон доставляет хлопот. Сесть на краешек кровати, опереться на трость и соскочить на одно колено, чтобы выкатить негодяя из-под тумбочки и водворить на место. Хороший план. Трудный. Нужно действовать поэтапно.

Боль стреляет через колено по спине. Скрипят половицы. Гремит по полу трость. Беглец пойман и обезврежен, но в пояснице теперь кол.

Я стаскиваю тапочки по одному и ложусь, вытягиваясь около Нинель. От нее пахнет лавандой. Она сонно поворачивает голову:

- Что?

- Спина.

- Намажься. У меня сегодня тоже было…

- У тебя не может быть. Ты молодая.

Она улыбается сухими, почти белыми губами:

- Всего семь лет разницы.

- Целых семь лет.

Девяносто восемь… Трудно дряхлеть. Но эта тяжесть в ногах и голове, эта дряхлость, это чертово долголетие – это то, к чему я стремился, стараясь выжить и продлить свой путь здесь. Я оставил позади военную службу, экспедиции в Арктику и две пандемии. Молодым остается тот, кто умирает до срока, но мне повезло остаться. Значит, я получил сполна то, что хотел. Что хотел… Получил… Арктика… Снег метет волнами… Волны образуют барханы… Желтые, огромные барханы… По ним идут длинные тени верблюдов… Их ноги бесконечны, как на картинах Сальвадора Дали…

Резкий стук вырвал меня из полудремы. По потолку бежали красные всполохи, словно махала крылами кровавая птица. Под окнами коттеджа слышались встревоженные голоса. Снова застучали.

- Что это? – Нинель приподняла голову.

- Сигнализация сработала, - ответил я, начиная вставать. – Приехали пожарные.

Я спускался долго. Все это время на крыльце топтались тяжелые ноги.

- Полиция, - услышал я голос, не привыкший к отказам. – Открывайте!

И еще один голос, даже более властный, чем первый:

- Буди, буди его.

Снова стук. 

- Я не могу перелететь, - ворчал я себе под нос и все же спешил, как мог. – Черти полуночные.

Наконец я отпер. Глаза полицейского прятались под козырьком форменной кепки. Лишь на секунду я увидел его взгляд, быстрый, как фотовспышка. Неприятные обесцвеченные глаза, привыкшие видеть в каждом подозреваемого.

- Капитан Разумов, полиция города Москва, - представился человек, небрежно демонстрируя электронное удостоверение. – Игорь Васильевич Лунгин?

Он листал что-то на своем планшете. Я кивнул. Он не заметил кивка и повысил голос:

- Вы Лунгин?

- Да.

- Кто-то еще в доме?

- Моя супруга. Что случилось?

- Вам необходимо проехать с нами. Здесь недалеко.

- Я не одет.

- Это неважно.

- Я жене скажу.

- Наш сотрудник сообщит ей.

Меня подхватили с двух сторон под локти и повели по тропинке к калитке. Их несоразмерный шаг причинял мне боль. Оба полицейских – и Разумов, и его начальник с животом невероятных размеров – были в каком-то диком, неясном возбуждении; я словно был добычей, которая будит в них жажду крови. Я ощущал ликование двух чертей перед шабашом.

За воротами стола машина, вроде полицейского микроавтобуса. Мне помогли забраться. Внутри сидело еще трое или четверо. Дверь захлопнулась, погас свет. В черных окнах я видел отражение своего изношенного лица, на котором отпечатались несколько слоев морщин, один поверх другого.

Мы ехали недолго – может быть, минуты три. Дверь с грохотом распахнулась, и в первые секунды я ослеп и оглох. Мощные прожекторы засвечивали все вокруг. Нестерпимо галдели люди. Работал громкоговоритель.

«Назад… Отойти от заграждения… Я сказал, назад», - хрипел раздраженный голос.

Когда глаза мои привыкли к свету, я увидел берег нашей речки, которая разделяла поселок на две части. Через речку, выгибая спину, был перекинут пешеходный мост с ажурными перилами. Мост и берег около него были огорожены, и односельчане, некоторые из которых я знал, напирали на ограды. Мальчишки пытались просочиться между взрослых.

«Назад, - настырничал громкоговоритель. – Я сказал, назад!».

У самой воды стояли несколько полицейских машин и один большой грузовик, на котором я прочел - «Водоканал». Справа по другую сторону я заметил гражданский автомобиль в ярко-оранжевой раскраске. Его двери были открыты. Около него сновали два человека в форме.

Мои спутники взяли меня под локти и повели за ограждение. Кто-то поздоровался со мной. Дежурный полицейский сдвинул ограду, давая пройти. Мы поднялись на мост.

Нас ждал военный полковник с круглым лицом и насмешливыми глазами, которые обшарили меня с ног до головы.

- Лунгин? – спросил полковник.

- Так точно, - ответил сопровождавший меня человек с огромным пузом (его звание я не разглядел). 

- Вязников, - представился неразборчиво полковник, приглашая меня к перилам. Я подошел и пару минут просто стоял, переводя дух. От реки веяло прохладой.

«Какая хорошая ночь», - подумал я. – «Как я от всего устал».

В узком горле под мостом вода разгонялась и вилась, как брошенный платок. Вдоль дорожки, проложенной одним из прожекторов, танцевали остроглазые блики. Я не видел ничего необычного.

- Водолазы на точке? Связь есть? – услышал я за спиной голос Вязникова.

- Что там? – спросил я.  

- Погасить фонарь, - крикнул полковник. - Водолазам скажите подсветить.

Через минуту прожектор погас, и почти сразу включился другой, подводный. Под нами образовалось световое пятно, в котором неестественно дрожала зеленая вода.

Сначала я не увидел ничего, кроме мутной пелены, которая беспокойно двигалась под нами стаей мелкого гнуса. Глубина в этом месте была метра два или два с половиной, и летом мальчишки любили прыгать с перил моста в воду, выплывая ниже по течению, где берега реки были не столь круты.

И вдруг в освещенной зоне что-то появилось. Сначала оно трепыхалось на границе пятна, а затем само пятно сместилось – видимо, водолаз поправил прожектор – и мы увидели крупное тело, которое припадочно билось, то приближаясь к поверхности, то уходя вглубь.

В первые минуты мне показалось, что отвратительная белесая рыбина с отрубленных хвостом, в агонии стремится соскочить с рыболовного крюка.

Нет, это не рыбина. Это человек. Это человек. В свете прожектора мелькали лохмотья. Руки его, почему-то прижатые к телу, иногда совершали широкий взмах. Он вырывался на поверхность, но что-то резко дергало его назад. В зеленой глубине он совершал какой-то мучительный танец и снова рвался к поверхности, но что-то снова увлекало его обратно.

Мне показалось, что я увидел его лицо. Оно появилось на короткий, как-то случайно преломив лучи и став видимым, но этот миг отпечатался в моей памяти. Лицо было совершенно бледным, с зеленоватым отливом. Круглая печать мучений. Это была восковая, отекшая маска, и она кричала, кричала, не издавая ни звука.

- Омерзительно, - оттолкнулся я от перил.

Полковник, кажется, был доволен произведенным на меня эффектом.

- Что скажете? – спросил он.

- Что сказать? Понятия не имею.

- А вы подумайте.

Голос полковника кольнул неприятной иронией, словно он поймал меня на лжи. Я рассердился:

- И думать нечего. Я могу лишь повторить – я не знаю, что это за тварь

- Ладно, -  хмыкнул он. – Пройдите с нашими сотрудниками.

Меня сопроводили в микроавтобус под хищные взгляды соседей. Я сел и откинулся на спинку кресла, стараясь унять поясницу. Смертельно захотелось в туалет..  

Человек с огромным животом сел рядом, полицейский чин, плотоядно сопя. Он что-то предвкушал. Мягкое бедро неприятно нагрело мой бок. В этот раз я разглядел полковничьи погоны.

- Рыбаки пошли на ночную рыбалку и заметили эту штуку, - сказал он. - Они вызвали полицию. Наши специалисты просмотрели записи с видеокамер в этом районе и вот что обнаружили.

Он протянул мне планшет. На экране была наша улица, чуть изогнутая и утопающая в клубящей зелени. Дорога рябила брусчаткой. Кто-то сидел вдалеке на оградке забора, изредка шевеля головой. С минуту ничего не происходило. Мелькали секунды хронометра. Время было около половины десятого вечера.

В кадре появилась машина, небольшая и, как мне показалась, раскрашенная в ярко-оранжевый цвет прокатной конторы. Она быстро приблизилась и остановилась наискосок от моего дома, небрежно заскочив углом на тротуар. Из нее вышел человек. Торопливо, словно с дурным намерением, он шагал к моему дому, но на полпути развернулся и снова сел в машину. Там он находился минут десять. Полковник переместил ползунок в нужное место, пропустив фрагмент: теперь человек шел к моей двери уже размеренным шагом, словно с сомнением. Включился вид с другой камеры. Было видно, как он подошел к двери моего дома, постоял несколько секунд, снова вернулся к автомобилю и уехал.

Полковник снова щелкнул по экрану, переключив вид.

- Вот видите, - он скользил пальцем по экрану. – Вот он. Смотрите внимательно.

На экране я увидел часть поселка, выходящую к реке.  Камера проследила за появившимся автомобилем. В правом углу экрана показался фрагмент моста.

Машина выехала на берег, описала дугу и остановилась. Человек вышел из нее и стянул с заднего сиденья что-то тяжелое, что он едва удержал в руках. Двери так и остались открытыми. Некоторое время он возился с предметом, затем встал и зашел на мост, сгибаясь под тяжестью ноши, которая оттягивала его руки вниз. Камера, до поры до времени следовавшая за ним, достигла крайнего положения, и человек выпал из кадра, продолжая, видимо, подниматься на мост.

- А потом этот чудак прыгнул, - констатировал полковник. – Видите круги?

По воде расходились концентрические волны.

- Он привязал себе на шею тяжеленную болванку и махнул с моста. Но при этом не захлебнулся. Как, по-вашему, такое возможно?

Я ощутил пытливый взгляд на своем виске. Я молчал.

- Игорь Васильевич, в первую очередь нас интересует, с чем мы имеем дело. Что вы знаете об этом человеке? – спросил полковник мягче.

- Ничего. Я никого не ждал, - я отсел от него и повернулся в пол-оборота. – Послушайте, я действительно не против помочь вам, но я не знаю ни этого человека, ни его машину.

- Хорошо, - с подозрительной готовностью кивнул полковник. - Тогда взгляните на его фото.

Он снова передал мне планшет. Несколько секунд я разглядывал три фотографии, вырезанные из видеозаписи, неразборчивые и мелкие, но достаточные, чтобы зародить во мне подозрение.

- Та-ак, - протянул полковник. – По лицу вижу, что узнали.

Я кивнул:

- Могу предположить, что это Заяц, - сказал я. – Капитан Заяц. Нет, майор. Да. Майор. Заяц – это фамилия. Я не видел его бог знает сколько.

Полковник что-то быстро набирал на планшете.

- Заяц Александр Робертович? Вы служили с ним, так?

- Да, это было очень давно. Мы были вместе…

 - Стоп, исповедь подождет, - остановил полковник. – На данном этапе меня интересует одно: представляет ли он угрозу для наших людей?  

- Понятия не имею.

- А все же?

- Я бы соблюдал осторожность.

Полковник помолчал.

- Ясно, - сказал он и громко откашлялся, после чего вполголоса произнес в рацию: - Пост один, прием, пост один. Извлекаем сетью, слышите? Сетью. Не контактировать. О выполнении доложить. Действуйте.

* * *

Через две недели я получил разрешение навестить спасенного утопленника. Я приехал в одну из московский клиник, подведомственных министерству обороны, где в западном крыле инфекционного отделения меня нарядили в невероятный скафандр как для высадки на Марс. Это заняло много времени: костюм не был рассчитан на таких стариков, как я. Сложнее всего было заправить в рукава негнущиеся руки.

- Есть подозрение на вирусы? – спросил я, прижимая ларингофон к горлу.

- Такой порядок, - ответила сопровождавшая меня врач. – Пойдемте.

Я насчитал четыре двери, две из которых имели шлюзовые отсеки с воздушной завесой, что исключало попадание воздуха из палаты во внешние помещения.

- Здорово его замуровали, - сказал я.

- Приказ главного, - ответила врач коротко. В огромном костюме она двигалась, как медвежонок.

Я не попевал за ней. В конце концов она позволила мне опереться на свое плечо. Чтобы отвлечься от боли в суставах, я стал считать свои шумные выдохи, от которых запотевал визор. На десяти я сбился и начал заново.

Палата без окон была залита синеватым светом. В центре находилась кровать, закрытая по периметру прозрачной пленкой. Врач – ее звали Людмила - откинула полог, и я прошел внутрь.

Тикал счетчик пульса. Александр Заяц лежал на кушетке. Он был без одежды, накрытый сверху бледно-синей больничной простыней.

Он выглядел ужасно. Огромный бесформенный слизняк. Разбух, как батон хлеба, оставленный в воде. Его кожа стала бледной и прозрачной; морщины на лице, шее и открытых бедрах имели неестественную для человека форму, словно кожа слезала с костей под собственной тяжестью. Синими молниями тянулись сосуды. Тонкие волосы казались влажными, редкими и липли ко лбу.

Когда мы зашли, Заяц шевельнулся и раздвинул отекшие веки. Мне показалось, он улыбнулся и сделал слабый жест рукой. 

- Здравствуйте, товарищ майор, - сказал я в ларингофон, и собственный голос показался громким карканьем.

- Здорово, Лунгин. Зачем нарядился? Брезгаешь?

- Приказ главного.

Он вглядывался в мое лицо по другую сторону стеклянного забрала, и вдруг разразился клокочущим смехом:

- Да ты совсем развалина, Лунгин.

- Что поделать, - ответил я спокойно. – Мне девяносто восемь.

Заяц посерьезнел. Глаза его прикрылись. Одними губами он произнес.

- Я бы тебя не узнал.

Он тихо сопел. Его безобразное широкое лицо походило на силиконовую маску.

- Скоро сдохнешь, Лунгин. Скоро сдохнешь. Я знаю. Я много вас похоронил. Что, Лунгин, страшно?

- Глядя на вас, товарищ майор, нет.  

Он приоткрыл глаза:

- Напрасно хамишь.

Я помолчал. Счетчик пульса тикал чаще прежнего.

- Так что, действительно сработало? – спросил я.  

- Еще как. Ты не смотри на меня… Это вода проклятая… Вода… Они меня подсушат. Ты еще увидишь, какой я. Приходи… - говорил он как в бреду.

Я услышал в наушниках голос Людмилы:

- Игорь Васильевич, пора на выход. Время.

- До свиданья, товарищ майор. Может быть, теперь уже и прощайте.

- Ты погоди, - он сделал попытку приподняться. – Ты не исчезай. Слышишь? Ты зайди. Через неделю. Слышишь, Лунгин? Я приказываю. Нам поговорить надо.

- Наговоритесь еще, - сказала Людмила, уводя меня из целлофанового периметра, где лежал похожий на медузу бывший майора Советской Армии Александр Заяц.

* * *

Через три дня я сидел в кабинете полковника Вязникова, куда меня не без помпы на дорогом служебном автомобиле доставили его подчиненные.

Мне указали место во главе стола, за которым сидело несколько человек в основном в форме. Худой господин в штатском расположился у меня за спиной на диване. Около полковника стояла портативная камера, направленная мне в лицо. Моргал красный огонек. Все молчали, и слышались лишь удары сухих пальцев по планшетам. 

- Так расскажите нам, - полковник Вязников взял меня на мушку своего подозрительного взгляда. – Когда вы познакомились с Александром Робертовичем Зайцем?

- Я знаю майора с армии. Мы вместе служили в Мали.

- А мы знаем, что вы его знаете именно с тех пор, - с некоторым самодовольством произнес Вязников.

- Тогда, может быть, мне не рассказывать?

- Отчего же. Это все, что мы пока знаем, - хмыкнул Вязников. – Послушайте, не надо щетиниться. Мы же договорились – ничего из рассказанного вами не может быть использовано против вас за давностью лет. С этим выродком уже работают медики и генетики, все эта ученая братия… Но я думаю, вы знаете побольше их.

- Возможно.

- Сколько вам тогда было лет?

- Двадцать два. Я служил солдатом. Мы были на задании. Меня прикрепили к майору Зайцу. С нами было еще несколько бойцов и второй офицер – его фамилии я не помню.

- Капитан Коновалов, - подсказал Вязников.

- Возможно. Мы выехали в район Сахель на двух автомобилях УАЗ, затем разделились. Мы с майором организовали наблюдательный пункт на небольшом взгорье.

- За чем вы наблюдали?

- За домом. Скорее, это была временная постройка. Что-то вроде нескольких контейнеров и навеса. Место находилось в сотне километров на северо-запад от Мопти. Там практически пустыня, недалеко от границей с Сахарой. Там постоянные пыльные бури. Мы лежали в укрытии несколько дней, сделав навес из брезента. Жара была невыносимая. Я тогда почти сломался.

- Вам как-то объяснили ваше задание?

- Нет, я ничего не знал. Майор сказал, что застрелит меня, если я попытаюсь уйти. Но я не думал о побеге. Бежать там некуда. На третьи сутки у дома остановилась машина. Из нее вышло двое. Через десять минут мы ворвались в дом, захватили хозяина и его помощницу или служанку. Больше там никого не было. Он не сопротивлялся.

- Вы знали человека, которого захватили?

- Я узнал его имя потом. Его звали Джеймс Т. Бриммс.

- Откуда у вас эта информация?

- Я увидел его фотографию в газете и провел собственное расследование. Он был сотрудником военной лаборатории в США. Он украл разработки и скрылся – его так и не нашли. Вернее, его не нашли свои… Он выглядел очень неприятно. У него было что-то с лицом, ожоги и нервный тик. Он говорил по-английски.

- Вы понимали, о чем речь?

- Да. Майор требовал отдать ему документацию. Бриммс не соглашался. Тогда майор застрелил помощницу.

- О чем шла речь?

- Я тогда не знал. Думаю, что речь шла о препарате, который позволял военным реабилитироваться при тяжелых ранениях. Бриммс работал над ним в США. Это была вакцина...

- Вакцина бессмертия? – отчетливо произнес Вязников, и стук пальцев по планшетам прекратился. Все смотрели на меня.

-  Я не знаю. Скорее, стимулятор выработки определенных белков и комплекс антиоксидантов, который продлевал фазу активной жизни на несколько десятков лет. Бриммс отказывался передать документацию майору. У них возник спор. Бриммс говорил, что человечество не готово к внезапному продлению жизни. Что это приведет к ожесточенной борьбе за ресурсы и мировой войне. Он считал, что в конце концов вакцина попадет в руки элит, дав им слишком мощный рычаг воздействия на общество.

- И тогда майор застрелил Джеймса Бриммса?

- Нет, они заключили сделку. Вместо документов Бриммс дал нам шесть ампул. Он сказал, что так мы сможем помочь себе и еще нескольким людям. Близким или друзьям. Он сказал, что одна ампула продлевает жизнь на 100-120 лет. Он просил отпустить его.

- И вы ушли?

- Майор вколол одну ампулу Бриммсу. Он боялся отравиться. А потом… я не знаю в точности, что было потом. Майор увел Бриммса. Там был еще один контейнер, возможно, лаборатория… Они ушли туда. Я слышал выстрелы. Потом мы сожгли контейнеры и машину Бриммса.

- Вы пытались помешать майору?

- Он сказал, что таков приказ. Я был в его подчинении.  

- Вас не смутило, что вы имели дело с гражданским лицом?

- Это был приказ.

- Почему ампулы не подействовали на вас?

- Потому что он забрал их и велел мне молчать.

- Вы подчинились?

- Мне было двадцать два. Я понятия не имел, что делать. Майор был одержим. Он сказал, что это секретное задание и за разглашение деталей меня ждет трибунал. Потом его перевели на другую базу, по-моему, в Анголу.

- И больше вы не виделись?

- Встречались один раз через лет через сорок. Это было на конференции в Берлине. Он оказался достаточно известным геофизиком. Внешне он практически не изменился.

- Вы поняли причину этого?

- Я догадывался. Я думал об этом много лет, но… Мне бы все равно не поверили. У меня не было ни одного доказательства.

* * *

Людмила ждала, пока я одолею последние ступеньки. В ушах стучало. С утра болела голова.

- Черт возьми… - проворчал я. - Почему в больнице нет лифта? 

- Старое здание. Его не разрешают переделывать.

- А я старый человек, - буркнул я. – И меня тоже не переделать. Так что терпите мое занудство, Людочка.

От длительного подъема затылок заболел как нарыв. Раньше я связывал мигрени с беспокойным сном, погодой или стрессами. Но у мигреней не было причин, они просто навещали меня по своему усмотрению, и постепенно я научился не слишком обращать на них внимание. 

- Вам нехорошо? – спросила врач.

- Нормально, нормально, - ответил я, глотая на ходу таблетку.

Людмила достала пластиковую карточку, бесшумно расползлись автоматические двери. За ним был длинный коридор.

- В двести седьмую, - сказал Людмила. – До конца и направо.

У дальней двери стоял человек халате, небрежно накинутом на плечи поверх костюма. 

- А как же скафандр? – спросил я, вспоминая про костюм химзащиты, в которой меня нарядили в прошлый раз.

- Уже не обязательно, - Люда протянула мне маску. – Наденьте вот это.

Я пристроил марлевую повязку на лице, Людмила помогла затянуть ее на затылке. 

Молчаливый охранник открыл нам дверь и столь же тщательно запер, оставшись в коридоре.

Майор Заяц лежал на широкой кровати. Комната больше походила на гостиничный номер. В углу стоял тумба с букетом свежих цветов. Работал телевизор. Из окна открывался вид на больничный двор. Через приоткрытую раму доносился мягкий шум города.

- Я вас оставлю, - шепнула Людмила и постучала в дверь.

Я заметил, что торс и шею майора держит какое-то ортопедическое приспособление.

- Садись, Лунгин, - кивнул он на кресло возле себя. – Опять тебя разодели. Я не прокаженный.

Я снял маску. Он внимательно посмотрел мне на меня:

- Какая же ты развалина, Лунгин.

Майор выглядел значительно лучше, чем в прошлый раз. Лицо его обрело цвет и словно чуть-чуть загорело. Яростная щетина обнесла щеки. Обозначились скулы. Глаза смотрели надменно.

Он мял в руке резиновый мячик, и крупная ладонь его по-прежнему излучала силу. Я невольно оглядел свои кряжистые толстые пальцы с разбухшими суставами, рябые от желто-розовых пятен. А ведь когда-то я казался свежим и полным жизни на фоне высушенного солнцем майора. Когда-то моя тонкая рука казалась соломиной в сравнении с лапой ширококостного Зайца. Сколько же ему было? Наверное, лет сорок или сорок пять.

- Как действует вакцина? – спросил я. – Что вы почувствовали?

- Не надо выкать, – рассмеялся майор. – Брось, Лунгин, не те времена. Кстати, как твое отчество?

- Васильевич.

- Игорь Васильевич. Хорошо. Действует она, Игорь Васильевич, замечательно, но тебе это уже не поможет, потому что единственный человек в мире, который знал ее рецептуру, сгорел на работе. Помнишь наш костерок, а?

Он расхохотался.

- Я совершенно не это имел в виду, - спокойно заметил я. – Я благодарен нашей медицине хотя бы за то, что мы с супругой дожили до этих лет.

- Медицина, - фыркнул майор, и вдруг смягчился, о чем-то вспомнив. – Действует она замечательно. Знаешь, Игорь Васильевич, как будто хорошо выспался. Как будто после хорошего массажа. Истома. Спокойствие. Уверенность. Это же чудо, понимаешь? Иммунитет от рака. Раны заживают как на собаке. Кости не ломит. Зрение стопроцентное. Замечательно действует.

- Вы счастливый человек, - сказал я. – Стало быть, оно того стоило.

Что-то не понравилось ему в моей интонации. 

- Слушай, Лунгин, - рассвирепел майор. – Если ты как сучка сдал меня военной прокуратуре, это твое дело, и я тебя не сужу. Но и ты не суди меня. Не суди, понял? Вместе жгли.

- Вместе, - согласился я. – Сейчас бы я всадил в вас пулю.

- Еще не поздно, - рассмеялся он зло.   

 - Что же вас потянуло прыгать в воду при такой благополучной жизни? Я слышал, вы стали профессором какого-то университета?

- Лунгин, у меня пять высших. Я профессор трех университетов. Я обучился игре на скрипке. Говорю на английском, испанском и китайском. Мастер спорта по метанию ядра. Три десятка детей.

- Насыщенная жизнь, - заметил я. – Так зачем ядро на шею и в воду?

- Это долгая история.

- Совесть замучила?

- Совесть, - фыркнул Заяц. – Совесть… Знаешь, если любой поступок разделить на вечность, он превращается в ноль. В ноль.  

Заяц помолчал. Потом начал рассказывать как бы нехотя, через зубы. Первые годы он валял дурака. Уволился из армии по липовым документам и жил себе в удовольствие. Работал преподавателем в ПТУ. Читал лекции по военной подготовке студентам. Подрабатывал в автосервисе. Пил. Опустился.

Ночевал зимой на улице и не болел. Пил месяцами. Что такое год, два, три жизни, если ты украл у судьбы лишнюю сотню-две лет? Время растянулось до бесконечности. Хотелось подстегнуть его, подогнать, чтобы узнать, что же там дальше? Поэтому пил, ждал, наслаждался.

Обычному человеку этого не понять. Вернее, так бывает в детстве, когда 20 лет кажутся зрелостью, а 40 уже старостью. Пульс есть в каждой секунде, каждая минута – это приключение, каждый год – это целая жизнь. Смерть кажется такой далекой, что вряд ли она существует.

Чудесное состояние - не спешить. Кризисы среднего возраста и прочая ерунда возникают от спешки. Хочется успеть. Хочется оставить след. Человеку крайне важно оставить след. Хоть какой-нибудь. Хоть самый маленький. А когда смотришь на свою жизнь и понимаешь, что ничего толком не сделал, а теперь уже не сделаешь – вот тогда и наступает кризис. Но Заяц имел право не спешить.

Жизнь майора была простой, даже незавидной, понятной только ему. Лист календаря отрывался со светлым чувством. Прочь, прочь эти дни – придут другие. Быстрее, быстрее! Лети, время, лети – и чем быстрее летишь, тем больше разница между бессмертным и остальными.  

Пил неистово. Похмелья почти не бывало. Раз в неделю перерывчик, чтобы печень отдохнула, и снова. Беседы задушевные под водку. Драки. Врачи удивлялись живучести майора.

Иногда месяцами ничего не делал. В деньгах не нуждался – деньги сами находили его.

Потом стало не по себе. Засосало безделье. Долго плыл по течение. Восемнадцать лет прошло. Нестарение майора становилось подозрительным. Уже шутили: Сашку время не берет.

Стал себя раскачивать. Тяжело было. Женился во второй раз (первую жену бросил после возвращения из армии). Поступил в университет на специальность «Биология». Один раз остался на второй год, но не сдался. Потом на еще одну специальность заочно устроился - математика. Дело шло небыстро, но разве в быстроте смысл?

Потом увлекся геофизикой и климатологией. Понравилось. Стал в экспедиции ездить. Камчатка. Байкал. Шпицберген. Один раз пожилой коллега сказал: эх, последний раз здоровье позволяет в такую даль поехать. А майор только улыбнулся.  

Сами собой стали регалии приходить. Приглашали лекции читать. Кафедру возглавил. Профессором стал. Потом получил три года тюрьмы за некрасивую историю со студенткой, через два года освободился. В тюрьме начал много читать. Когда вышел – снова занялся наукой.

Женат был много раз. От идеи жениться раз и навсегда отказался на третьей попытке. Жены старели – он их менял.

- Знаешь, Лунгин, человеческая жизнь – как перевернутая парабола. Взлет, вершина, падение… А я вечно на вершине. Поэтому от других я брал только лучшие годы. Тебе этого не понять: вы, смертные, боитесь падать. Вам легче падать вместе. А я не могу упасть, понимаешь? Я их отпускал. Так всем легче.

Те, с кем он когда-то начинал, старели и умирали. А он продолжал ездить по миру и торопил время вперед. Время уносило с собой осколки прошлого. Время стало его единственным свидетелем.   

Перед глазами - метель из лиц. Люди стали расходным материалом. Люди – это топливо. Он научился не привязываться.

- А потом, Лунгин, что-то случилось, - мрачно проговорил майор. – Все время хотелось чего-то нового, какой-то остроты, вызова, провокации. Знаешь, я много повидал. Я был преступником. Я был героем. Разбогател одно время страшно. Перечитал библиотеку Ленина. Я людей видел столько, что на жизнь трех президентов хватит. Лунгин, я воспользовался даром. Я жил. Но жил я, пока жизнь была загадкой. А потом я что-то понял. Я понял что-то, и загадка пропала. И чтобы я не делал – я стал ходить по кругу. Помнишь, как в пустыне: идешь, идешь, и вдруг знакомый камень… Чёрт! Заблудился ты, значит. Или пустыня твоя – не пустыня, а вольер, и некуда в ней больше идти. Только по кругу. А идти-то все равно надо. И с людьми ладить надо. А знаешь, Лунгин, сколько в мире похожих людей? Разных людей мало – а похожих сколько угодно. Все люди похожи. И страны похожи. И ссоры все из-за одного и того же. Нет в мире величия. Все мелкотня, тлен, склоки.  

Это не скука, говорил майор. Это что-то большее. Это такое огромное, что когда оно навалится, такое отчаяние берет…

- Я думал стать человеком космоса, человеком Вселенной. Наблюдать за развитием и смертью цивилизаций. Увеличить масштаб зрения. Стать богом. Историю изучал, политику, технологии. Но все это повторяется из века в век, из века в век. Это все бусины на старой леске.

Он помолчал и вдруг с жаром заговорил:

- Знаешь, Лунгин, что движет человеком? Человеком движет новизна. Никто не чувствует мир полнее, чем ребенок, впервые оказавшийся на улице сам, на своих двоих, свободный идти и исследовать. Вот когда она первый раз вдыхает в себя эти запахи, когда прикасается к миру, когда видит первый раз небо - вот тогда он получает самое полное знание. И все остальное – это хождение по кругу. И круг этот становится все меньше и меньше, пока не затянется у тебя на горле тугой петлей.

Майор заговорил о смерти. Смерть, которая так пугает человека, на самом деле прекрасна. Люди хотят вечных вещей и вечных явлений, но они не понимают, что вечным могут быть также боль, отчаяние и пустота. Смерть – это спасение от этих вечностей.

- Сколько раз ты встаешь помочиться за ночь, Лунгин? Ты стар. Ты живешь среди боли. И ты чувствуешь конец. Но это заставляет тебя наслаждаться даже тем малым, что у тебя осталось. Ты это понимаешь, рядовой?

Все дело в масштабе, кипятился майор. Масштаб человеческой жизни делает ее осмысленной. Пятеро детей майора погибли, трое умерли от старости. Тихо скончались где-то, когда он был им уже не нужен. Он был с ними несоразмерен. Они уже не узнавали отца в человеке, который годится им в сыновья. 

В юности люди глупы и безрассудны. В старости немощны. Есть лишь считанные годы, когда можно оставить след. А потом сказать – с меня хватит. Но каково это быть всегда на переднем крае? Всегда чувствовать это жжение, не видя его конца? Когда пьянство не позволяет забыться, потому что ты слишком хорошо представляешь день отрезвления? Потому что ты черпал из этого колодца столько раз, что колодец пересох.

Смерть – это гарантия, что с нас не спросят больше, чем мы можем дать. Еще тридцать-сорок лет и спрашивать будет не с кого. Смерть – это возвращение туда, откуда мы пришли до того, как родились.

Может быть во вселенной есть вечные существа. Или будут. Но человек – это вспышка, и все красота жизни – в мгновениях, которые невозможно повторить, растянуть, сохранить. Человек должен понимать свою конечность, и только тогда он по-настоящему живет.  

Человек живет своим масштабом пространства и времени. Он можно хотеть вечной жизни и огромных замков, но чтобы быть счастливым, ему достаточно одной секунды и одной комнаты. И количество этих секунд на одну человеческую жизнь ограничено, и сколько бы мы не длили жизнь, мы не продлеваем счастья.

- Многие вещи осмыслены только в первый раз. Нельзя два раза потерять девственность, - рассуждал майор. - Нельзя дважды приехать в Лондон в первый раз. Нельзя вернуть ощущение красок и запахов, какими ты воспринимал их в детстве. А без этого… А без этого получается странная штука: ты, такой образованный и опытный, становишься нужен этому миру больше, чем мир нужен тебе. Ты становишься его цепным псом, и чтобы не сойти с ума, наполняешь свою жизнь новой полезностью, но с каждой попыткой все меньше веришь самому себе. А потом все, тупик, тупик…

Румянец проступил на щеках майора. Я смотрел на него и любовался невероятной чистоте его лица, которому редкие морщины лишь придавали выразительности. Жизнь кипела в нем еще больше, чем прежде. Он был силен и красив, и я представил, как влюбляются в него неопытные особы лет двадцати пяти. Непонятное им пренебрежение к жизни придает ему необычайный шарм.

– А еще, Лунгин, перестал я ощущать себя собой, - продолжал майор. - Ты меня поймешь. Ты старый. Ты тоже перестал. Не чувствуешь вкуса, не чувствуешь радости, не чувствуешь триумфов. Ребенок в нас умирает вне зависимости от того, сколько мы живем. Мне ничего не нужно, понимаешь?

Он помолчал.

- Вот, хотел тебе это рассказать тогда, у твоего дома. Больше некому. А потом думал пойти и утопиться. Даже железку нашел отличную – затвор танковый. Раритетная вещь.

- Почему не зашли?

- Не знаю. Бессмысленно это все.  

Глаза его лихорадочно заблестели.

- Я пытался повеситься, да сняли быстро, - говорил он. - Потом травился – не взяло. Думаю, на дне полежу часок-другой, подумаю, а там и помру. А видишь, как вышло.

- Кому вы вкололи оставшиеся ампулы? – спросил я.

- А никому. Все себе. Решил – зачем мне кто-то еще? Вот представь, вколол бы я своей тогдашней, Алёне. А потом бы разлюбил. Куда ее? Зачем? Это личное дело каждого. Я свой выбор сделал и не жалею, - он помолчал. – Сеттер у меня был английский, красавец. Хотел ему вогнать одну… Да тоже не стал. Зачем мне столетний сеттер?

- Так вы что же, теперь стали бессмертным?

- Нет, - его глаза заблестели. – Меня можно убить. Просто живучий стал, как те землеройки… Ну слышал? Есть такие твари, которые не стареют. Знаешь, Лунгин, почему Бриммс поселился в Африке? Ему нужна была особая кислота, которая есть в теле тамошних подземных крыс, которые живут в десять раз дольше обычного. Он их там препарировал, ферменты какие-то выделял… Но убить можно любого. И меня убьешь ты, - резко закончил он.

- Я?

- За все нужно платить, Лунгин. Ты не меньше меня виноват. Помнишь, как жгли американца? Помнишь? Про это ты тоже рассказал? – он притянул меня поближе за шею. - Скоро меня выпустят под подписку, и я твою семью на куски изрублю. Веришь, что изрублю?

Я попытался высвободиться, но майор крепко держал меня свой лапой, причиняя боль. В висках забил набат.

- Так что кончай меня. Я тебя научу. Чтобы никаких случайностей.

- Я не буду, - дернулся я.

- Будешь. Куда ты денешься. Посадят тебя, знаю… Плевать. Сколько тебе годков-то осталось? Такую развалину, может, под домашний арест определят. Скажешь, действовал в состоянии аффекта. Мне вообще-то плевать, что ты скажешь. Это приказ, Лунгин.

- Нет. Велико будет одолжение.

Я сбросил руку майора и встал так резко, что потемнело в глазах. И вдруг что-то изменилось в лице майора, оплыли его мужественный скулы и заблестели глаза.

Майор дернулся, повернулся набок, сполз с койки и вдруг цепко обхватил мою ногу:

- Игорь, Игорь, - заговорил он. – Не бросай. Ты просто помоги мне. Я научу. Найми человека. Умоляю тебя, найми. Я тебя обеспечу. У меня есть деньги. Лунгин, пойми, в этом гребанном государстве нет смертной казни. Есть только пожизненное заключение. Ты понимаешь, что это значит в моем случае? Меня же подопытным кроликом сделают. В меня же иголки будут тыкать вечно, вечно, понимаешь?

Я отдернул ногу. Майор лежал, скорчившись у койки, и через прорехи больничного халата виднелись крепкие его бедра с отметинами уколов.

- Постой! - кричал он. – Я тебе не сказал. Одна ампула осталась. Я не потратил ее. Одна ампула. Только тебе скажу. Подумай. Не хочешь колоть – продай. Ты знаешь ее цену. Состояние! Сыну отдашь! Внукам!

- Да пошел ты, майор, - сказал я, шаркая к двери. – Расхлебывай сам.

Я постучал.

- Рядовой Лунгин, ты что?.. – хрипел майор. - Лунгин! За невыполнение приказа расстрел на месте! Лунгин, ко мне!

 Охранник быстро вошел и нажал кнопку у кровати. Прибежали две медсестры и доктор. Майору вкололи что-то в бедро, и он затих. Его поместили на койку. Я услышал его сонную речь:

- Я не таких раскалывал… Ты еще пожалеешь… Лунгин, крууугом, шагом марш…

- Да пошел ты, майор, - повторил я.

Я вышел в коридор и вдруг понял, что мигрень, одолевавшая меня с утра, улеглась.     

 

Другие рассказы

Категория: Рассказы | Просмотров: 547 | Добавил: Артем_КРАСНОВ | Теги: рассказы | Рейтинг: 5.0/5


Всего комментариев: 20
Круто завернул однако!

Больше чем дано прожить - мне надо. Но и своего не упущу!

ПыСы - интересно, что Андрей сможет на этот рассказ накропать. Интересно было бы послушать.

2  
Неплохо. Весьма.

3  
Может, пора уже издать сборник рассказов?

4  
Вечность. Тут в 40 лет страшно думать о 60ти. Сейчас-то мне кажется в 40 на работу неохотно берут. А уж в 50-55...Надо проскакивать рубеж

1
5  
Замечательный рассказ! Держит в напряжении до конца, я так и не угадала, чем дело кончится. Но как узнать, когда пора уходить? Когда хватит? В 60? Или в 70?

6  
Отличный получился рассказ. Я вот тоже думаю, а нужна ли вечная жизнь на земле. Это же скучно.

PS: А в чем заключается позиция Андрея?

0
8  
Андрей больший оптимист в вопросах долгожительства. Если не будет мировых катаклизмов, то уже, возможно, на нашем веку появятся технологии, которые позволяют продлять жизнь примерно до тех же 120+ лет, что прожил майор, и что важно, продлять не просто жизнь, но и ее активную фазу, когда человек может  осваивать новые скиллы. Но это не предел, и, возможно, жизнь будет продляться и дальше. И вот тут мы с Андреем бывает дискутируем, он говорит, что человек может активно и с удовольствием прожить, грубо, и 200 и 300 лет, а я считаю, что помимо проблемы перенаселенности планеты и прочих побочных эффектов для большинства такая жизнь будет просто скучна. Впрочем, это очень спорный вопрос )))

"такая жизнь будет просто скучна."

Действительно, интересный нюанс. Может случиться "жизнь по кругу", ну сопстна как ты в рассказе и описал. Грубо - отучился в школе с 1 по 10 класс, закончил, и обратно по кругу с первого по 10. Как то не очень заманчиво.

С другой стороны, мы не жили в этой 200-300 летней реальности. Возможно появятся какие то новые плюшки, о которых сейчас даже фантазии не хватит.

Грубо - "прожил треть жизни 100 лет" - выходишь на новый уровень, с определенными социальными обязанностями - больше помогать обществу (детям, подросткам, немощным, больным) - а за это в ответ плюшки от общества, в виде каких то ништяков, типа космотуров или еще чего. Кароч - под коньяк тему можно размотать. )))

0
10  
Да, возможно и такое. Вопрос очень тонкий, мы действительно не жили в такой реальности.
Просто так или иначе ты подбираешь к этому миру ключи, и часть его очарования и загадок уходит, а будут ли новые, столь же вдохновляющие? Мне иногда так не хватает детских ощущений. Вот читаю сыну "Волшебник Изумрудного города", и как будто это другая книга, чем в детстве.
То есть быть эффективным "150-летний юнец" может вполне - богатый опыт, крепкое здоровье, ясный ум... А вот захочется ли ему как папа карло 130 лет подряд быть социально полезным или наоборот предаваться праздности...

Но может быть, дело в смене ритма. Грубо, 40 лет повклалывал, потом 10 лет внуков растишь. Потом по новой....

Кстати, я сам думаю, что майор из рассказа во многом пострадал из-за чрезмерного эгоизма, который он считал этаким "просветлением". Он обеднил свою жизнь, вычеркнул из нее большую часть того, что делает осмысленными нас. А можно представить мастера Йоду, который и 800 лет знает, чем себя занять.

0
7  
Спасибо всем за отзывы!

11  
За рассказ автору - спасибо. Мне понравилось.
Если рассматривать идею вечной (или очень долгой) жизни в рамках современной жизни человечества - то она не слишком приятна. Вроде говорят что еды в мире производится столько, что хватит всем, но есть голодающие. Пресной воды много - но питьевой не хватает. Там где тепло - жуткая антисанитария и перенаселенность. Интересно чем смогут заняться 1,5 миллиарда почти бессмертных китайцев? Что они будут строить ракету - осваивать космос, а может приблуду чтобы переселиться в параллельный мир (считается что их бесконечно много). А вдруг они решат что 1 ребенка в семье мало, а должно быть по 3 и через 20 лет их станет 6 млрд.
В любом случае если долго жить - нужна цель. У конкистадоров была цель, у Сталина и Гитлера были цели. Но это возвышение одного ценой другого. Интересно а реально ли достигнуть мир во всем мире, сохранив при этом рыночную экономику (сегодняшний стимул жизни)? Я считаю что нереально.
Самый лучший ответ на вопрос долгожительства - а можно попробовать? Сперва ввязаться а там посмотрим.

0
12  
Разделяю по всем пунктам. Тоже вот с Андреем часто спорим, я говорю, ты представь просто, что исчезла естественная убыль населения. Нас и так уже довольно много на планете. Конечно, можно сказать, что старый, но здоровый человек полезнее молодого балбеса, опять же, эту армию "страшно опытных стариков" нужно еще организовать для работы на благо человечества. И тут другая проблема: а захотят ли старики вкалывать в тройном объеме ради поддержания этой вечной жизни? Наверняка появится и запрет или ограничения на рождаемость, что лишит смысла большое количество людей. И так далее. В общем, мне кажется, в самой природе человека заложена его смертность. Увы.
Но также полностью согласен вот с этим
Цитата
Самый лучший ответ на вопрос долгожительства - а можно попробовать? Сперва ввязаться а там посмотрим.
Но сдается мне, это как с богатством. Вот спроси меня - хочешь миллиард. И хотя он мне вроде бы и не нужен, но сил отказаться не будет. Хотя я уверен, что миллиард, упавший с неба на неподготовленного человека (да и на подготовленного) в большинстве случаев привнесет в его жизнь больше хаоса, напряжения и несчастья.

13  
Значит надо себя и детей с детства готовить куда бы ТЫ потратил 1 млрд. без разницы каких денег. Вообще планирование жизни - это хорошо, но если все идет не по плану - можно нервный срыв заработать. С другой стороны плыть дощечкой по течению - не слишком обнадеживающе. Есть шанс что ты влепишься в чей-то большущий корабль и он возьмет тебя на борт, а скорее всего проплывет мимо придавив ко дну.
Блин, вообще делить "шкуру не убитого медведя" интересно.

0
14  
Цитата
С другой стороны плыть дощечкой по течению - не слишком обнадеживающе. Есть шанс что ты влепишься в чей-то большущий корабль и он возьмет тебя
на борт, а скорее всего проплывет мимо придавив ко дну.

Боюсь, в реальности мы всегда дощечки и ничего больше. Иногда возникает ощущение, что ты имеешь полноту власти над собой, но лишь ощущение.

Применительно к миллиарду я занимаю ту же позицию - все дело в масштабе. Скажем, 10 тысяч евро сейчас мне бы помогли. 100 тысяч евро тоже... Может быть, 1 млн... Ну 5 млн.
Но потом начинаются масштабы, которые с моей жизнью уже несоразмерны. Ну если взять лучший дом, лучший авто + обеспечение до конца жизни, может быть, мне достаточно 2-3 млн евро. И все что дальше - это уже избыток, который начнет тяготить. Который уже не вписывается в мои задачи, ибо я не хочу в список форбс. Что мне там делать?
И что делать с миллиардом? Просто выкинуть?
Потратить на благотворительность? Неплохо, но это серьезная работа и на итог может получиться, что кормил ты не бедных детишек, а шустрых манагеров...
Трата 1 млрд - это работа, требующая самоотдачи и, по сути, ничего не приносящая, кроме удовлетворения. Но ведь удовлетворение можно получить и без 1 млрд, так зачем тогда весь хоровод.
PS: если этот пост читает кто-то из списка Форбс, я готов рискнуть. Дайте миллиард.

20  
А если построить "коммунизм" в отдельно взятом районе? Просто вложиться в территорию. Обустроить муниципальный район.

15  
Рассказ интересный, но прежде чем выразить свои впечатления, расскажу о разговоре с одним очень уважаемым мной (и не только мной) врачом. Фамилию не называю, ибо разговор был приватный, мало ли... Разговаривали про медицину, но как-то так получилось, что на долгожительство вывернули. Он говорит: смотри, раньше средняя продолжительность жизни была 40 лет-45 лет. У обоих полов. Тифы, холеры, бубонная чума. Женщины умирали в родах от кровотечений или инфекций, дети умирали от коклюша или оспы, мужчины - от ран (ибо часто воевали), инсультов, от разрыва аневризмы (при тяжелой работе). Потом открыли антибиотики и вакцинацию. Корь, косившая детей вагонами, отступила. Солдаты на войнах больше не умирали от сепсиса. Пневмония и туберкулез отошли в тень, хоть и не отступили. Продолжительность жизни увеличилась и... увеличилось же число сердечно-сосудистых заболеваний и онкологии, до которых раньше люди просто не доживали. Так устроен наш организм, что сердце и сосуды - слабое звено и первыми выходят из строя при естественном старении. Начались массовые инфаркты и инсульты, тромбозы и стенокардии. Медицина все силы бросила в эту область. Сейчас стентирование, шунтирование, кардиостимуляторы позволяют человеку жить и жить. Пороки серцда оперируются на третий-пятый день после рождения - и дети, которые еще 50 лет непременно бы погибали, сегодня выживают и доживают до старости. КТ и МРТ позволяют быстро выявить причину острого нарушения мозгового кровообращения и локализовать ее, а значит сохранить человеку здоровье. Продолжительность жизни снова увеличилась. И люди стали доживать до деменции - старческого слабоумия. Оп-па! Опять новая хрень, с которой придется бороться.
И вот так поэтапно: победа над одним злом приводит к развитию другого. За углом нас всякий раз кто-то поджидает с дубиной. И врач этот уверен, что если мы научимся лечить деменцию и Альцгеймера, то доживем до еще какой-нибудь неведомой х*ни.

0
17  
С этим согласен, помимо нашего оптимизма в вопросах победы над раком, СПИДом и Альцгеймером есть еще множество рисков, которые, как ты правильно заметила, выйдут на передний план для долгожителей. Как-то смотрел передачу про столетних латиносов в Боливии или где-то рядом, конечно, здоровья им бог на троих отмерил, но полноценной жизнью это все же назвать нельзя. Ибо даже простейшие умственные упражнения даются им с трудом.
Поэтому сей рассказ рассматривает некую утопическую картину, это абстракция.
Впрочем, возможно, секрет долголетия лежит не в области усиления медицины (борьба с последствиями), а в торможении самого механизма старения, что тоже возможно.
Есть и другая альтернатива - когда человек поймет все-таки, что такое его сознание (его "я"), то возможны совсем уж безумные варианты, вроде переселения в сеть.

16  
Черт, так увлеклась своим рассказом, что не осталось места для рассказа Артема smile Исправляюсь.
Понравился рассказ. Очень динамично и очень... как бы это сказать...наглядно. Этой проблеме посвящены множество фильмов, книг и статей, но я хочу сказать одно: человечество обязано умирать. Каждый из нас подходит к точке, за которой уже ничто не греет. Остаются только рефлексы, но глобальной мотивации нет. Более того, я бы прямо насильственно уничтожала людей, мотивация жизни которых - в преумножении собственных материальных благ. В гробу карманов нет, и если человек тратит 40 лет на то, чтобы нахапать как можно больше - он не достоин переводить кислород. Как только появляются замашки "мое! мое!" - надо сразу к стене ставить и веером с живота из АК. Ибо такие люди пользу приносят только себе, а остальным - вред.
А еще в одной фантастической книге изобрели вакцину от смерти, но она действует двояко: если дарит здоровье и хорошую физическую форму, то дарит при это депрессию, тоску и уныние. А если ты после нее бодр духом, то у тебя будет все болеть или появится какая-то немощь, например, пропадет зрение или отнимутся ноги. И выбрать исход нельзя. Ты после капельницы очухиваешься либо депрессивным атлетом либо инвалидом-оптимистом. Мне видится такой вариант справедлив, он дает гарантии, что здоровяк не примется уничтожать все вокруг, а инвалид бросит все силы и энергию на поиск лекарства, на преодоление недуга.
Но вообще, если честно, я считаю, что в нашей стране стареть - страшно. Умирать лучше молодыми и лучше быстро. Лично у меня желание покинуть этот мир, ощущение, что я уже все сделала, что могла, лет с 34. Держат только какие-то меркантильные моменты: кот, квартира, опека, чемпионат мира, посылка, которую подруга мне отправила. Но вот интереса, стимула, вдохновения - нет. Кончилось. И есть стойкое ощущение, что в моей жизни уже все значительное состоялось. У каждого такой момент наступает в свое время. У кого-то в 35, у кого-то в 65. А у кого-то никогда и не было ни интереса, ни стимула - одни рефлексы.

0
18  
Цитата
Каждый из нас подходит к точке, за которой уже ничто не греет. Остаются только рефлексы, но глобальной мотивации нет.

Да, вот согласен, а с другой стороны, может быть, это такая "интеллигентская меланхолия" у нас с тобой? Вот интересно, какой-нибудь бочонок сладострастия из тех, что в 50 лет норовит жениться на 19-летней, тоже откажется пожить лишние лет сто?
Цитата
Более того, я бы прямо насильственно уничтожала людей, мотивация жизни которых - в преумножении собственных материальных благ.
Это опасная мысль. Все западное общество стоит сегодня на потреблении. Оно в самом фундаменте, что-то вроде современной религии, тотального скрепа... Не говорю, что это безальтернативно, но пока так... Возможно, после краха западной системы, который все пророчат, предлагаемый тобой вариант реализуется.

Цитата
Лично у меня желание покинуть этот мир, ощущение, что я уже все сделала, что могла, лет с 34.
Да брось, разве не преследует ощущение, что еще ничего не сделано, и нужно уложиться в оставшееся время? И вот тогда можно будет смотреть на жизнь сквозь пальцы, спокойно ожидая конца.

19  

Цитата
Это опасная мысль. Все западное общество стоит сегодня на потреблении.

Я немного о другом говорила. Западное общество потреблядствует, да, но оно и отдает. Оно платит налоги, оно живет осознанием общественного долга. У них очень высокий процент вовлечения людей во всякие общественные организации, высок процент благотворительности и т.д. К этому я, кстати, нормально отношусь: потребляя - отдавай.
Я все же имела в виду под эгоматериализмом нечто другое, нечто из серии "после меня - хоть потоп". Разворовать, присвоить, утаить, обмануть. Выкачаем всю нефть и продадим для себя. Украду у бабки пенсию - плевать, как она жить будет. Это психология воров на любом уровне - от карманника до депутата. Все - мне, а остальных лесом. Вот таких бы я к стенке ставила без вопросов вообще.


Цитата
Да брось, разве не преследует ощущение, что еще ничего не сделано, и нужно уложиться в оставшееся время?ости

Нет, не преследует. Я не знаю, что мне надо сделать, не могу понять, чего я не успела. Я понимаю, что осталось не так уж много, но на что его потратить - ума не приложу. Все, что я хотела, чем горела, либо оказалось ненужным, либо попытки этого достичь уничтожили само желание достигать.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2017 |